Меню Рубрики

Как погладить тома 13 секунд

Идет дождь. Как раз такое время для написания мыслей в дневник.
Надеюсь, что мне удастся время от времени делать в него записи.

Какой-то день сегодня, странный.
Звонок.
— Продайте страуса или дайте в аренду, нам кино надо снимать.
— Не дам!
Приехали люди, семья.
— Мы на страусах кататься.
— А застрахованы?
— Нет.
— Тогда не дам кататься.!
Обиделись и уехали. Нет, ну а чо, у них что ли с собой писят-шысят тыщ есть что ли?
Ну, а , если есть, то тогда Тайланд, Вьетнам, Найроби.

Отстроились мы заново в деревне Сарафаново!
Преврати свой талант в бизнес!
https://fermer.ru/blogpost/187092 — блог с рукоделками из пера

Ну, а , если есть, то тогда Тайланд, Вьетнам, Найроби.

Тома, вам в турагенстве работать, разработка индивидуальных туров)))

Ну, а , если есть, то тогда Тайланд, Вьетнам, Найроби.

Тома, вам в турагенстве работать, разработка индивидуальных туров)))

Привет, Дима!
Ты в смысле, что послать далеко?

Отстроились мы заново в деревне Сарафаново!
Преврати свой талант в бизнес!
https://fermer.ru/blogpost/187092 — блог с рукоделками из пера

Ну, а , если есть, то тогда Тайланд, Вьетнам, Найроби.

Тома, вам в турагенстве работать, разработка индивидуальных туров)))

Привет, Дима!
Ты в смысле, что послать далеко?

Какой-то день сегодня, странный.
Звонок.
— Продайте страуса или дайте в аренду, нам кино надо снимать.
— Не дам!
Приехали люди, семья.
— Мы на страусах кататься.
— А застрахованы?
— Нет.
— Тогда не дам кататься.!
Обиделись и уехали. Нет, ну а чо, у них что ли с собой писят-шысят тыщ есть что ли?
Ну, а , если есть, то тогда Тайланд, Вьетнам, Найроби.

Привет)))
Мдаааа, идиоты плодятся и множаться

Как часто нам легче написать то, что в жизни мы не рискуем произнести.

Привет)))
Мдаааа, идиоты плодятся и множаться

Ага и еще халявщики.
Приехала семья-мама, папа, и детки. Машина бОООльшаааая, кароче, как катафалк.
— Дети с женой пойдут, а я тут подожду.
Как только дети с женой отошли от ворот, так этот товарищ подогнал машину к воротам и залез на нее. Он возвышался над забором, как статуй. Жалко, что доча с фотиком у козлодрома снимала, далеко было ее кричать, чтоб запечатлила этого красавца.

Отстроились мы заново в деревне Сарафаново!
Преврати свой талант в бизнес!
https://fermer.ru/blogpost/187092 — блог с рукоделками из пера

Ага и еще халявщики.
Приехала семья-мама, папа, и детки. Машина бОООльшаааая, кароче, как катафалк.

Том, ну это нормально, муж автоэлектрик и уже давно проведена параллель, чем богаче машина, тем жаднее хозяин. Исключения бывают, но это только подтверждает правило

Как часто нам легче написать то, что в жизни мы не рискуем произнести.

. чем богаче машина, тем жаднее хозяин. Исключения бывают, но это только подтверждает правило

Отстроились мы заново в деревне Сарафаново!
Преврати свой талант в бизнес!
https://fermer.ru/blogpost/187092 — блог с рукоделками из пера

. чем богаче машина, тем жаднее хозяин. Исключения бывают, но это только подтверждает правило

Ну неее,я не согласна ))))))))))) У меня есть много примеров хороших людей на хороших машинах. А ещё ,они потому и на таких машинах,что умеют деньги считать . А дяденька тот. может он что -то своей семье сказать хотел,а телефон дома забыл )))) Вот . Всех оправдала
Привет,Тома Хорошего плодотворного дня всем
Как там птенцы поживают. Уже противно орут ?? ))))))))))))))))))))))))))))))))))))

источник

«30 ноября 1835 года в США, в деревушке Флорида в штате Миссури, появился на свет ребенок, которого назвали Сэмюэл Ленгхорн Клеменс. Этот год запомнился жителям Земли величественным космическим зрелищем – появлением на небосклоне кометы Галлея, приближающейся к нашей планете раз в 75 лет. Вскоре семья Сэма Клеменса в поисках лучшей жизни переехала в городок Ганнибал в том же Миссури. Глава семьи умер, когда его младшему сыну не исполнилось и двенадцати лет, не оставив ничего, кроме долгов, и Сэму пришлось зарабатывать на хлеб в газете, которую начал издавать его старший брат. Подросток трудился не покладая рук – сначала в качестве наборщика и печатника, а вскоре и как автор забавных и едких заметок…»

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Приключения Тома Сойера (Марк Твен, 1876) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Взошедшее солнце заливало своими лучами мирный городок, словно благословляя его. После завтрака тетя Полли собрала всех домочадцев на семейное богослужение. Она начала с молитвы, а затем произнесла небольшую речь, основанную на солидном фундаменте из библейских цитат, скрепленных жиденьким цементом собственных рассуждений; в заключение с этой вершины, как с горы Синай, она огласила суровые заповеди Моисеевы.

После этого Том, как говорится, препоясав чресла, подобно библейским воителям, приступил к заучиванию стихов из Священного Писания. Сид еще несколько дней назад выучил весь урок. Тому пришлось приложить все силы, чтобы затвердить наизусть пять стихов из Нагорной проповеди – он так и не нашел ничего короче.

Но и через полчаса у Тома было довольно смутное представление о словах Спасителя, потому что голова его была занята чем угодно, кроме урока, а руки беспрестанно двигались, отвлекаясь на всевозможные посторонние дела.

Мэри взяла у него книгу, чтобы проверить урок, и Том, спотыкаясь, начал, словно пробираясь сквозь заросли в густом тумане:

– Ага, нищие… Блаженны нищие… как там дальше-то?

– Ага, духом… Блаженны нищие духом, ибо их… ибо они…

– Ибо они… Блаженны нищие духом, ибо они войдут в Царствие Небесное. Блаженны плачущие, ибо они… ибо они…

– Ибо они у-те… Да не помню я, как там дальше! Блаженны ибо плачущие, ибо они… ибо плачущие… а дальше-то что? Ей-богу, не знаю! Ну что ж ты не подскажешь, Мэри? Не стыдно тебе меня мучить?

– Ах, Том, дурашка ты этакий, вовсе я тебя не мучаю. Просто тебе нужно все как следует выучить. Ничего страшного, зато, когда выучишь, я тебе подарю одну замечательную вещь. Ну, будь умницей!

– Ладно! А что это за штука, Мэри?

– Не важно. Раз я сказала, что она замечательная, значит, замечательная.

– Ну да, ты врать не станешь. Ладно, пойду приналягу.

Том навалился, и любопытство вкупе с ожиданием предстоящей награды сотворили чудо – он добился неслыханных успехов. За это Мэри подарила ему новенький перочинный ножик с двумя лезвиями. Цена ему была не меньше двенадцати с половиной центов, и охвативший Тома восторг потряс его до глубины души. Правда, оба лезвия оказались совершенно тупыми и не резали, зато это было настоящее изделие фирмы Барлоу, а не какая-нибудь подделка, в чем и заключалось главное достоинство подарка. Откуда мальчикам западных штатов было знать, что это грозное оружие можно подделать и что подделка наверняка хуже оригинала, остается тайной, покрытой мраком. Несмотря ни на что, Том ухитрился изрезать этим ножиком буфет и уже приступал к комоду, когда его позвали одеваться в воскресную школу.

Мэри поставила перед ним жестяной таз, полный теплой воды, и вручила кусок мыла. Том, прихватив таз, вышел за дверь и водрузил его на скамейку. Затем он обмакнул мыло в воду и положил его на место; закатал рукава, осторожно вылил воду на землю, вернулся в кухню и начал яростно тереть лицо полотенцем.

Мэри тут же отняла у него полотенце со словами:

– Как тебе не стыдно, Том! Ступай, умойся как следует. Вода тебе не повредит.

Том смутился. В таз снова налили воды; на этот раз он постоял над ним немного, собирая все свое мужество, потом набрал в грудь воздуха и начал умываться. Когда он снова вошел в кухню, зажмурив глаза и ощупью отыскивая за дверью полотенце, по его щекам текла мыльная пена – честное свидетельство праведных трудов. Но едва он отнял от лица полотенце, оказалось, что результат далек от совершенства: его щеки и подбородок белели, как маска, а ниже и выше лежала нетронутая темная целина, захватывая шею и спереди и сзади.

Тут уж Мэри взялась за него сама, и, выйдя из ее рук, он уже ничем не отличался от своих бледнолицых собратьев; мокрые волосы были аккуратно приглажены, их короткие завитки лежали ровно и красиво. Вообще-то, Том всячески старался распрямить свои кудри, прилагая для этого немало стараний; ему казалось, что с кудрями он похож на девчонку, и это его сильно огорчало. Потом Мэри извлекла из шкафа костюм, который Том надевал только по воскресеньям и который назывался «другой костюм», на основании чего нетрудно составить мнение о богатстве его гардероба. После того как он оделся, Мэри навела окончательный порядок: застегнула курточку до самого подбородка, отвернула широкий воротник и расправила его на плечах, стряхнула мелкие соринки щеткой и надела на Тома соломенную шляпу. Теперь он выглядел нарядно и чувствовал себя словно каторжник в кандалах: новый костюм и чистота стесняли его, а он этого не терпел. Последняя надежда, что Мэри забудет про башмаки, рухнула: смазав, как полагается, салом, она принесла их и поставила перед Томом. Это переполнило чашу его терпения, и он заворчал, что вечно его заставляют делать то, чего ему совершенно не хочется. Но Мэри ласково сказала:

– Пожалуйста, Том, будь хотя бы в воскресенье умницей!

И Том, продолжая ворчать и жаловаться, натянул башмаки. Мэри оделась в одну минуту, и дети втроем отправились в воскресную школу, которую Том ненавидел всем сердцем, а Сиду и Мэри, наоборот, нравилось туда ходить.

Занятия в воскресной школе проводились с девяти до половины одиннадцатого, затем начиналось богослужение. Двое из детей оставались на него добровольно, третий тоже, но по иным, куда более земным причинам.

Жесткие скамьи с высокими спинками в приходской церкви могли вместить человек триста; церковь была небольшая, без всяких украшений, с колокольней на крыше, похожей на узкий деревянный шкафчик. В дверях Том слегка приотстал, чтобы потолковать с приятелем, тоже принаряженным по-воскресному:

– Слышь, Билли, есть у тебя желтый билетик?

– Кусок лакрицы и рыболовный крючок.

Том все это предъявил. Приятель остался доволен, и они обменялись сокровищами. Сразу же после этого Том обменял два белых шарика на три красных билетика и еще кое-какую мелочь – на два синих.

Еще с четверть часа он подстерегал приходивших мальчиков, приобретая у них билетики разных цветов. Затем вместе с гурьбой чистеньких и шумливых мальчишек и девочек он вошел в церковь, уселся на свое место и первым делом затеял ссору с тем, кто сидел поближе. Сейчас же вмешался важный пожилой учитель, но, едва он отвернулся, Том ухитрился дернуть за вихры мальчишку, сидевшего перед ним, и тотчас как ни в чем не бывало уткнулся в книгу, потом кольнул булавкой другого мальчика, чтобы послушать, как тот заорет, – и получил еще один нагоняй от учителя. Класс, в который ходил Том, был как на подбор: все непоседливые, говорливые и непослушные. Выходя отвечать, ни один не знал урока как следует, все нуждались в подсказках, однако с грехом пополам все-таки каждый добирался до конца и получал награду – синий билетик с текстом из Священного Писания. Такой билетик вручался за два выученных стиха из Библии. Десять синих билетиков можно было обменять на один красный; десять красных – на один желтый; а за десять желтых директор школы вручал ученику Библию в дешевом переплете, стоившую в то время добрых сорок центов. У многих ли из читателей найдется достаточно усердия и прилежания, чтобы заучить наизусть две тысячи стихов, даже за Библию в кожаном переплете с гравюрами Гюстава Доре? Но Мэри таким образом уже заработала две Библии – на это ушло два года терпения и труда, а один мальчик из немецких переселенцев – даже четыре или пять. Однажды этот гений прочел наизусть три тысячи стихов подряд, ни разу не запнувшись; но такое напряжение умственных сил оказалось ему не по плечу, и с тех пор он сделался полным идиотом. Это было страшным несчастьем для школы, потому что в торжественных случаях директор всегда вызывал этого ученика и заставлял его «из кожи вон лезть», как выразился Том. Только старшие ученики умудрялись накопить билетики, долго протомившись за зубрежкой, и удостаивались чести получить в подарок Библию. Потому-то вручение этой награды было событием редким и знаменательным; счастливчик в этот день играл такую выдающуюся роль, что сердца менее упорных и удачливых немедленно загорались честолюбием, которого порой хватало на две-три недели.

Скажем прямо: Том не был одержим духовной жаждой до такой степени, чтобы стремиться к заветной награде, но нет никаких сомнений в том, что всем своим существом он жаждал неувядаемой славы и блеска, который ей сопутствовал.

По обыкновению директор школы встал перед кафедрой, держа в руках молитвенник, и потребовал тишины. Когда директор воскресной школы произносит свою обычную короткую речь, молитвенник со страницей, заложенной пальцем, ему так же необходим, как ноты певице, которая стоит на сцене, готовясь петь соло, – хотя зачем это нужно, никому не известно: ни тот, ни другая никогда не заглядывают ни в молитвенник, ни в ноты. Директор был довольно невзрачным господином лет тридцати пяти, с рыжеватой козлиной бородкой и коротко подстриженными волосами. Верхний край жесткого стоячего воротничка подпирал его уши, а острые углы торчали вперед, достигая уголков рта. Этот воротник, словно лошадиный хомут, позволял ему глядеть только прямо перед собой, и, если требовалось посмотреть вбок, ему приходилось поворачиваться всем корпусом. Подбородок учителя упирался в галстук шириной в десятидолларовую банкноту, с бахромой на концах; носы его ботинок, согласно моде, были сильно загнуты вверх наподобие лыж. Такого результата молодые люди того времени добивались непосильным трудом и адским терпением, часами просиживая у стенки, уперев в нее носы обуви. С виду мистер Уолтерс был сама серьезность, честность и искренность; он до того благоговел перед всем, что свято, и настолько разделял духовное и светское, что, сам того не замечая, в воскресной школе говорил совершенно не таким голосом, как в будние дни.

Свою речь он начал следующими словами:

– А теперь, дети мои, я прошу вас сесть ровно и минуту-другую слушать меня со всем вниманием. Именно так, как должны слушать хорошие и прилежные дети… Вот я вижу, что одна девочка смотрит в окно; она, должно быть, решила, что я где-нибудь восседаю там, на дереве, и беседую с птичками… Я хочу сказать вам, что мне необыкновенно приятно видеть столько опрятных и радостных детей, которые собрались здесь для того, чтобы научиться добру…

И далее в том же роде. Нет никакой надобности приводить эту речь полностью. И она, и ей подобные составлены по одному образцу, а потому и эта нам знакома.

Правда, последняя треть речи директора была несколько омрачена возобновившимися потасовками и иными развлечениями, а также шепотом и возней, которые постепенно распространялись по рядам и докатились даже до таких одиноких и неколебимых праведников, как Сид и Мэри. Но едва прозвучало последнее слово мистера Уолтерса, как всякий шум прекратился и завершение его речи было встречено благоговейным молчанием.

Шепот и пересуды в церкви были вызваны событием из ряда вон выходящим – появлением гостей: адвоката Тэтчера в сопровождении дряхлого старичка, представительного седеющего джентльмена и величественной дамы, – должно быть, его жены, которая вела за руку девочку. Тому Сойеру не сиделось на месте. Он был не в духе, а вдобавок его мучили угрызения совести, и он избегал встречаться взглядом с Эмми Лоуренс, глаза которой пылали любовью. Но едва он заметил маленькую незнакомку, как вся его душа переполнилась блаженством. Мгновение – и он уже усердствовал вовсю: пинал мальчишек, дергал их за волосы, корчил рожи – словом, делал все мыслимое и немыслимое, чтобы окончательно очаровать девочку и заслужить ее благосклонность. В его восторге имелась только одна червоточина – воспоминание о том, как под окном этого ангела его облили помоями, но и это недоразумение вскоре потонуло в волнах счастья, затопивших его душу. Гостей усадили на места для почетных гостей и, как только речь мистера Уолтерса подошла к концу, представили всей школе.

Джентльмен средних лет оказался очень важной персоной – не кем иным, как окружным судьей, самой влиятельной и грозной особой, которую когда-либо приходилось видеть детям. Поэтому им не терпелось узнать, из какого материала он скроен, а возможно, и послушать, как он рычит, но вместе с тем было и немного жутковато. Судья прибыл из Константинополя, городка за двенадцать миль отсюда, значит, немало путешествовал и видел свет. Вот этими самыми глазами седеющий джентльмен видел здание окружного суда, о котором поговаривали, будто его крыша покрыта железом. Торжественное молчание и ряды широко открытых глаз говорили о почтении, которое вызывали подобные мысли. Ведь это был сам знаменитый судья Тэтчер, брат здешнего адвоката! Джеф Тэтчер тут же вышел вперед и на зависть всей школе продемонстрировал, что он на дружеской ноге с великим человеком. О, если б он мог слышать шепот, поднявшийся в рядах, то он усладил бы его душу, как небесная музыка:

– Гляди-ка, Джим! Идет прямо туда! Смотри, протянул ему руку – здоровается! Вот ловко-то! Скажи, небось хотел бы оказаться на месте Джефа?

Мистер Уолтерс проявил неслыханную распорядительность и расторопность, отдавая приказания, делая замечания и рассыпая выговоры направо и налево. Старался и библиотекарь, мелькая взад и вперед с охапками книг и производя тот бесполезный шум, который любит поднимать разное мелкое начальство. Молоденькие наставницы старались, в свою очередь, ласково склоняясь над разгильдяями, которых еще недавно драли за уши, слегка грозили пальчиком маленьким шалунам и гладили по головке прилежных. Усердствовали и молодые учителя, строго выговаривая, проявляя власть, то есть всячески поддерживали дисциплину и порядок. Почти всем учителям тут же понадобилось что-то в книжном шкафу рядом с кафедрой, и они наведывались туда и дважды, и трижды, и всякий раз как бы с неохотой. Девочки тоже старались в меру сил, а уж мальчишки проявляли такое рвение, что жеваная бумага и затрещины сыпались частым градом. И над всем этим возвышался великий человек, благосклонно и снисходительно улыбаясь, кивая всей школе и греясь в лучах собственной славы, – он тоже старался.

И только одного не хватало мистеру Уолтерсу для полного счастья – возможности на глазах у гостей вручить наградную Библию и похвастать каким-нибудь чудом учености. У некоторых школьников имелись желтые билетики, но ни у кого в достаточном количестве – директор уже опросил всех лучших учеников. Он бы отдал все на свете за то, чтобы к немецкому мальчику вернулся разум. Но в ту самую минуту, когда мистер Уолтерс уже был готов впасть в отчаяние, вперед выступил Том Сойер с девятью желтыми, девятью красными и десятью синими билетиками и потребовал заслуженную Библию.

Это было как гром среди ясного дня. Чего-чего, а этого мистер Уолтерс никак не ожидал, по крайней мере, в течение ближайших десяти лет. Но делать нечего: налицо были подписанные счета и по ним предстояло платить. Тома пригласили на возвышение, где восседали судья и прочие небожители, и неслыханная новость была оглашена с кафедры.

Впечатление было потрясающим. Новый герой тотчас вознесся до уровня судьи Тэтчера, и вся школа получила возможность созерцать сразу два чуда вместо одного. Мальчишек жестоко терзала зависть, а больше других страдали те, кто слишком поздно поняли, что сами же и способствовали возвышению презренного выскочки, променяв свои билетики на сокровища, нажитые им путем перепродажи права на побелку забора. Им ничего не оставалось, кроме как презирать себя за то, что они поддались на уловки хитрого проныры и попались на его крючок.

Наконец награда была вручена Тому с самой прочувствованной речью, какую только сумел выжать из себя директор в таких обстоятельствах. Правда, этой речи малость недоставало подлинного вдохновения – бедняга чуял, что тут кроется какая-то мрачная тайна: быть того не могло, чтобы этот вертлявый и рассеянный мальчишка собрал в житницу свою две тысячи библейских снопов, когда всем известно, что ему не осилить и дюжины. Раскрасневшаяся Эмми Лоуренс сияла от гордости и счастья и всячески старалась, чтобы Том это заметил. Но он и глазом не повел в ее сторону, и Эмми задумалась, потом слегка огорчилась, потом у нее возникло смутное подозрение – и вскоре оно окрепло. Она стала наблюдать; один беглый взгляд сказал ей многое – и тут ее ждал удар в самое сердце. От ревности и гнева она едва не расплакалась и тут же возненавидела всех на свете, а больше всех Тома – по крайней мере, так ей казалось.

Тома представили судье, но он не мог произнести ни слова. Язык у него прилип к гортани, сердце учащенно билось, он едва дышал, подавленный не только грозным величием этого государственного мужа, но и тем, что это был ее отец. В эту минуту он с радостью пал бы перед судьей на колени – если бы в школе было темно. Судья погладил Тома по кудрям, назвал его славным мальчуганом и поинтересовался, как его зовут. Том открыл рот, дважды запнулся и пролепетал:

– Должно быть не Том, ведь имя твое немного подлиннее?

– Ну вот и славно. Я так и думал. Но у тебя, само собой, есть и фамилия, и ты не станешь ее скрывать от меня?

– Назови джентльмену свою фамилию, Томас, – вмешался учитель, – и не забывай в конце фразы добавлять «сэр»! Веди себя как полагается воспитанному человеку.

– Вот и молодец! Маленький трудолюбивый человечек. Две тысячи стихов – это очень много, невероятно много. Но никогда не жалей потраченных усилий: дороже всего на свете знание. Это оно делает нас хорошими, а порой и великими людьми; ты и сам когда-нибудь станешь большим человеком, Томас. И тогда ты оглянешься на пройденный путь и скажешь: «Всем этим я обязан тому, что в детстве имел счастье учиться в воскресной школе. А также моим дорогим учителям, указавшим мне дорогу к свету, и моему доброму директору, который поощрял меня на этом пути, подарил мне роскошную и изящную Библию, которая была моей спутницей на протяжении всей жизни, и дал мне правильное воспитание!» Вот что ты скажешь, Томас, и эти две тысячи стихов станут тебе дороже любых денег – да, да, не сомневайся. А теперь не поведаешь ли ты мне и вот этой леди кое-что из того, что выучил? Ведь мы гордимся мальчиками, которые так замечательно учатся. У меня нет ни малейших сомнений, что тебе известны имена всех двенадцати апостолов. Может быть, ты скажешь нам, как звали тех двоих, что были призваны первыми?

Все это время Том теребил пуговицу, исподлобья поглядывая на судью. Но теперь он побагровел и спрятал глаза. Мистер Уолтерс похолодел. Страшная мысль посетила его – а ну как мальчишка не сможет ответить даже на такой простой вопрос? И с чего бы это судье вздумалось его допрашивать?

Чувствуя, что необходимо что-то сказать, директор проговорил:

– Отвечай джентльмену, Томас. Не нужно бояться!

– Уж мне-то он скажет, – вмешалась дама. – Ну же, Томас! Первых двух апостолов звали…

Опустим же занавес милосердия над финалом этой сцены.

источник

Писалось поздней ночью под воздействием йогурта (что они в него добавляют?!)
З.Ы. йогурт вкусный
З.Ы.Ы. фик точно не заброшу, допишу. если нет долго обновлений — пишите лично, пинайте!
Конструктивная критика приветствуется. Очень. Мне надо знать, где я ошиблась, чтобы исправить недоразумения
Примечание: Если кому-то интересно, откуда взялось столь странное название, то оно родилось совершенно случайно. Как писалось выше на меня подействовал йогурт, поэтому и в название фика вошел один из компонентов состава. Уж извините, адекватнее назвать его не получилось

Отдельная благодарность замечательной Save Our Souls, которая исправляет мои косяки, если я их не углядела)))

Я извиняюсь за небольшую задержку в выкладке части — возникли небольшие проблемы, впредь постараюсь выкладывать побыстрее. Спасибо тем, кто ждал ^_^
*Итак, моя корявая нца (первая, между прочим), поэтому, если есть какие-то ошибки, отписывайтесь, пожалуйста. Я исправлю и возьму на заметку, может переделаю что-то, сделаю фик приятным для прочтения.*

Том тихонько постанывал от удовольствия, откидывая голову назад и подставляя шею под поцелуи. Крис прихватил губами чувствительную кожу за ухом, улыбнулся, услышав шипение парня.
Хэмсворт обнял Тома за талию и посадил к себе на колени, продолжая целовать его шею. Тот выгибался от ласк и стонал. Боже, как он стонал. не скрывая страсти, желания. Ни один его партнер так не открывался перед ним. Крис провел дорожку поцелуев от ключицы вниз по груди и прихватил губами сосок, лаская его языком и слегка прикусывая зубами. Том всхлипнул и зарылся пальцами в волосы Криса, прижимаясь теснее и елозя задом по ширинке брюк, по заметному бугру. Хэмсворт уделил внимание и второму соску, проводя ладонями по спине Тома, спускаясь ниже, и вот, он уже поглаживал упругие ягодицы.
Том немного отодвинулся от него, и Крис недоуменно на него посмотрел, только он открыл рот, как тут же подавился вздохом —
проворный парень повторял то, что делал с ним Хэмсворт: ласкал губами его ухо, скользил языком по ушной раковине и дразнил мочку. Крис еле сдерживался, чтобы не повалить Тома на кровать и жестоко не оттрахать. Его напугали эти мысли — еще ни один человек не заводил его лишь прикосновением губ, а этот парень заставлял его терять контроль над собой. Опасно.
Из раздумий его вырвал тихий шепот:
— Можно? — Том провел пальцами по ключицам и покрутил пуговку в пальцах. Крис кивнул — он сейчас не был уверен за свой голос.
руки Тома медленно расстегивали пуговку за пуговкой, а губы целовали каждый миллиметр открывшейся взору кожи.
Рубашка полетела на пол. Обычно, Крис рассердился на такое кощунство, но сейчас весь его мир сузился до ангела, сидящего на его коленях. Том провел руками по кубикам пресса и подцепил ногтем ремень на брюках. Вопрос во взгляде. Кивок, и ремень
тоже отправляется на пол.
Крис опрокинул Тома на кровать и навис сверху, опираясь на руки, чтобы не придавить это хрупкое тельце. Хэмсворт снова впился в его шею поцелуями, оставляя яркие отметины, а Том дрожащими руками пытался расстегнуть молнию на Крисовских штанах,но безуспешно — пальцы не слушались.
— Давай я сам, — прошептал ему на ухо Крис. Через несколько секунд еще одна деталь костюма была отброшена в сторону.
Хэмсворт снова лег на Тома, наслаждаясь прикосновением его горячей кожи со своей, и, почувствовав горячую возбужденную плоть, упирающуюся ему в бедро, довольно улыбнулся, отмечая, как покраснел парень. Медленно сползая к ногам Тома, Хэмсворт поглаживал его грудь, бока, живот — все, до чего мог дотянуться. Он подцепил пальцами резинку трусов своего партнера и медленно стянул их.
Крис наклонился к его паху, взял член в руку и лизнул головку. Страстный стон, раздавшийся сверху, побудил его к большим действиям: он, помогая себе рукой, втянул головку в рот, посасывая и дразня ее языком. В его волосы зарылись пальцы, и Крис, расслабив горло, заглотил член целиком, уперевшись носом в кучерявые волоски на лобке. Затем он выпустил член изо рта, щелкнул языком по головке и провел пальцами по всей длине, другой рукой поглаживая промежность Тома.
Снова заглотив его член, Крис почувствовал, как поджался Том в предогразменной судороге, и резко сжал основание члена, предотвращая столь быструю развязку, отчего парень недовольно застонал.
Хэмсворт потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда тюбик смазки и упаковку презервативов. Том лежал с закрытыми глазами и пытался выровнять дыхание. Щелчок открываемой крышки заставил его распахнуть глаза.
— Тебя сначала надо растянуть и хорошенько смазать. — Ответил Крис на немой вопрос в глазах Тома. Тот кивнул, не совсем понимая о чем идет речь.
Хэмсворт сел между разведенных ног парня и вылил щедрое количество смазки на ладонь, размазывая ее по пальцам. Когда он провел пальцем по сжатому колечку мышц, Том от испуга свел ноги, непроизвольно прижав руку Криса к себе.
— Тшш, не волнуйся, — пытался успокоить его мужчина. — Я осторожно. — Крис свободной от захвата рукой начал поглаживать его бедра, расслабляя парня.
Через несколько секунд Крис смог продолжить. Он осторожно протолкнул палец на несколько сантиметров, Том зашипел.
— Сильно больно?
— Нет, скорее, неприятно. Продолжай, — выдохнул парень.
Крис склонился над пахом Тома и взял член в рот, посасывая головку; тот расслабился, и Хэмсворт спокойно протолкнул весь палец, смазывая стенки входа. Затем добавил второй палец, не прекращая сосать — тот уже проскользнул почти без сопротивления.
Крис провел пальцами внутри, пытаясь найти заветную точку. Том вскрикнул и вцепился в его волосы. Нашел. Крис снова схватил член у основания, не давая мальчишке кончить, раздался громкий капризный стон.
Хэмсворт приподнялся на локте, и, продолжая растягивать, начал покрывать поцелуями шею Тома, кусая и зализывая бьющуюся жилку, шепча на ухо разные глупости.
Крис добавил третий палец, растягивая парня, а тот уже метался по кровати, прикусывая губы от наслаждения. Крис почувствовал, что скоро сам кончит только от этих вздохов и стонов.
Хэмсворт вытащил пальцы, снял трусы, откинув их куда-то в сторону. Крис открыл блестящую упаковку зубами, натянул презерватив на изнывающий член, и, добавив еще смазки, приставил головку ко входу Тома. Медленно и плавно он скользнул в Тома, заставляя его задохнуться от необычных ощущений: смеси легкой боли и наслаждения.
Крис ненадолго остановился, давая партнеру привыкнуть к неприятному ощущению внутри. Потом начал движение, каждый раз задевая простату и слыша эротичные стоны, которые возбуждали еще сильнее. Том обхватил его ногами за талию, притиснув еще ближе, будто хотел слиться с ним и стать единым целым.
У Хэмсворта окончательно снесло крышу, и он уже не сдерживаясь, начал вколачиваться в Тома, чувствуя, что надолго его не хватит. Хотя обычно он мог себя контролировать, а с этим парнем все было импульсивнее, ярче, живее.
— Еще! Еще! — стоны парня проникали в каждый нерв. Том, громко крикнув, забился в судороге оргазма, перед его глазами плясали яркие пятна, ему казалось, что он попал в рай, откуда не хотел возвращаться на землю. Ему было безумно хорошо, пальцы судорожно вцепились в одеяло. Белесые капли спермы заляпали его живот, грудь, несколько попало на подбородок.
Крис почувствовал что и его накрывает волной оргазма, еще сильнее вжался в Тома, хотя казалось, что сильнее некуда, и зарычал, выплескиваясь. У него ослабли руки, и он в последний момент успел чуть качнуться в сторону, чтобы, упав, не придавить парня.
Двигаться не было сил. Хотелось просто лежать так, в объятиях, спрятав лицо в сгибе шеи и чувствовать, как теплые нежные пальцы скользят по спине, рисуя незамысловатые узоры.
«Надо вставать», — прошептал внутренний голосок. «Хотя бы привести себя в порядок».
Крис, морщась от легкой боли в мышцах, хотя ее сроду никогда не было, встал с кровати, стянул использованный презерватив, и, завязав его, выкинул в небольшую урну рядом с кроватью. Затем, на дрожащих ногах дошел до туалета, взял влажное полотенце, вытер себя от спермы Тома, которая попала на него. Подошел к кровати, на которой без сил лежал парень, и вытер его, улыбнувшись на благодарность во взгляде Тома. Уже ненужное полотенце полетело на пол.
— Перекатись на тот край, — попросил он Тома, держа в руках край одеяла. Тот послушно откатился, чтобы потом уже передвинуться на простыню, все еще хранящую тепло его тела.
Крис скользнул рядом и обнял парня, прижимая к себе и укрывая их обоих одеялом.
«Чувак, ты засыпаешь со шлюхой! Ты никогда подобного себе не позволял!», — вопил в панике внутренний голос. «Я подумаю об этом завтра.» — ответил
ему Крис и провалился в сон, прижимая к себе уже спящего темноволосого ангела.

источник

Одна из причин, отвративших мысли Тома от его тайных мучений, заключалась в новой и важной заботе. Бекки Татчер перестала посещать школу. В течение нескольких дней Том пытался, вооружившись гордостью, забыть о ней, но тщетно. Он начал бродить по вечерам вокруг дома ее отца, чувствуя себя несчастным. Она была больна. Что если она умрет! Эта мысль не давала ему покоя. Он перестал интересоваться войной, даже пиратством. Жизнь утратила всякую прелесть, осталась одна тоска. Он не прикасался ни к обручу, ни к мячу – они потеряли всякий интерес в его глазах. Тетка встревожилась и принялась пичкать его всякими лекарствами. Она принадлежала к числу людей, увлекающихся патентованными медицинскими снадобьями и всякими новоизобретенными способами поддержания или восстановления здоровья.

Она была неустанным экспериментатором в этой области. Стоило появиться какой-нибудь новинке в этом роде, как ею овладевало лихорадочное желание испробовать ее, не на себе самой, так как она никогда не хворала, но на всяком, кто попадался ей под руку. Она подписывалась на всевозможные периодические и шарлатанские «Друзья здоровья», и напыщенное невежество, которым они были пропитаны, казалось ей верхом мудрости. Вся их болтовня о вентиляции, и о том, как ложиться в постели, и как вставать, что есть, что пить, сколько движений делать, какое настроение духа поддерживать в себе, во что одеваться, – все это было для нее свято, как Евангелие, и она никогда не замечала, что журналы текущего месяца обыкновенно отвергали все, что рекомендовали месяц тому назад. Она была простодушна и честна, и поэтому легко становилась жертвой обмана. Она собирала эту шарлатанскую макулатуру и шарлатанские снадобья, и таким образом вооруженная смертью, гарцевала, выражаясь метафорически, на коне бледном, «и ад следовал за нею». Но ей и в голову не приходило усомниться в том, что она является ангелом-исцелителем и бальзамом утешения для страждущих соседей.

В то время лечение водой было еще новинкой, и потому болезненное состояние Тома оказалось как раз кстати для нее. Каждое утро она выводила его на рассвете в дровяной сарай и окачивала целым котлом холодной воды; затем обтирала полотенцем, жестким, как наждак, и таким образом приводила в чувство; потом завертывала в мокрую простыню и окутывала одеялом, под которыми он и потел до того, что «душа выходила вместе с паром желтыми капельками из всех пор», как уверял Том.

Но несмотря на все это, мальчик становился все грустнее, бледнее и хилее. Она прибавила горячие ванны, души и обливания. Мальчик оставался унылым, как погребальные дроги. Она присоединила к водному лечению легкую овсяную диету и нарывные пластыри. Она измеряла его вместимость, как будто он был кружкой, и ежедневно наполняла его универсальными снадобьями.

Тем временем Том оставался равнодушен к этим врачеваниям. Это состояние мальчика сокрушало старушку. Надо было во что бы то ни стало сломить это равнодушие. В это время она впервые услыхала о «Болеистребителе». Она выписала изрядный запас. Попробовала – и преисполнилась благодарностью. Это был просто огонь в жидкой форме. Она бросила водное лечение и все остальное и возложила все свои упования на «Болеистребитель». Она дала Тому чайную ложечку этого зелья и с глубоким беспокойством ожидала результата. Но тревога ее разом улеглась и душа ее снова обрела мир, так как «равнодушие» было сломлено. Мальчик не мог бы проявить более бурного, искренного одушевления, если бы она развела под ним костер.

Том почувствовал, что пора очнуться. Этот род жизни был, пожалуй, достаточно романтичным для его отцветших надежд, но слишком уж мало в нем было чувства и слишком много волнующего разнообразия. Итак, он стал искать способ избавления и, наконец, решил сделать вид, что ему очень нравится «Болеистребитель». Он так часто стал просить его у тетки, что надоел ей, и она сказала ему, что он может пользоваться им сам и не приставать к ней. Будь на его месте Сид, к ее удовольствию не примешивалось бы никаких подозрений, но имея дело с Томом, она решила втайне следить за бутылкой. Она убедилась, что снадобье действительно убывает, но ей и в голову не пришло, что мальчик лечил им шель в полу гостиной.

Однажды Том собирался угостить щель порцией лекарства, когда вошел теткин рыжий кот, мурлыкая, жадно поглядывая на чайную ложечку и очевидно прося попробовать. Том сказал:

– Не проси, если не хочешь, Питер.

Но Питер дал понять, что он хочет.

– Ну, если ты просишь, то я дам, потому что я не скупой, но если тебе не понравится, то пеняй на себя.

Питер изъявил готовность, и Том открыл ему рот и влил ложку «Болеистребителя». Питер подпрыгнул на два аршина, испустил боевой клич и заметался по комнате, наталкиваясь на мебель, опрокидывая цветочные горшки, производя всеобщий беспорядок. Затем он поднялся на задние лапы и пустился в пляс, в каком-то бешеном веселье, закинув голову назад и выражая диким голосом свое несказанное блаженство. Потом снова заметался по комнате, оставляя хаос и разрушение на своем пути.

Тетка Полли вошла как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, проделав несколько двойных сальто-мортале, испустил последнее мощное «ура» и вылетел в открытое окно, увлекая за собою остальные цветочные горшки. Старушка остановилась от изумления, глядя поверх своих очков; Том оказался по полу, задыхаясь от хохота.

– Не знаю, тетя, – еле выговорил мальчик.

– Никогда не видала ничего подобного. Что же его так расстроило?

– Право, не знаю, тетя Полли, коты всегда так делают, когда они в духе.

– Да? Всегда, всегда так делают? – В голосе ее было что-то, внушившее ему опасение.

Старушка нагнулась, а Том следил за ней с любопытством и беспокойством. Он слишком поздно угадал, на что она «нацелилась». Обличительная чайная ложка торчала из-под кровати. Тетка Полли взяла ее, осмотрела.

Том съежился, опустил глаза. Тетка Полли подняла его обычным способом – за ухо – и звонко постучала по его голове.

– И не стыдно тебе, сударь, так мучить бедное бессловесное животное?

– Я это сделал, потому что мне его жаль стало, – ведь у него нет тетки.

– Нет тетки! Что за дурень! Причем тут тетка?

– А как же. Будь у него тетка, она сама обжигала бы ему нутро. Выжигала бы ему все внутренности, как человеку.

Тетка Полли почувствовала внезапное угрызение совести. Дело представлялось в новом свете: то, что было жестокостью по отношению к коту, могло быть жестокостью и по отношению к мальчику. Она смягчилась: ей стало жаль его. На глазах ее навернулись слезы, она погладила Тома по голове и сказала ласково:

– Я хотела тебе добра, Том. Да ведь лекарство принесло тебе пользу?

Том серьезно взглянул на нее с чуть заметным лукавством в глазах.

– Я знаю, что вы мне хотели добра, тетя, а я хотел добра Питеру. Ему оно тоже принесло пользу. Я никогда не видывал, чтобы он вертелся так ловко.

– Ох, перестань, Том, не серди меня снова. Постарайся лучше сделаться хорошим мальчиком, тогда тебе не нужно будет принимать лекарств.

Том пришел в школу задолго до начала уроков. Это старание замечалось за ним в последнее время почти ежедневно. И сегодня он, по обыкновению, стал у ворот, отказавшись играть с товарищами. Он сказал, что ему нездоровится, да и выглядел больным. Он делал вид, что смотрит во все стороны, кроме той, куда действительно смотрел – вдоль по улице. Вдали показался Джефер Татчер, и лицо Тома просветлело. Он вглядывался с минуту, потом горестно отвернулся. Когда подошел Джефер Татчер, он поздоровался с ним и стал разными способами наводить его на разговор о Бекки, но этот вертопрах не замечал его намеков. Том долго ждал, предаваясь надежде всякий раз, как замечал мелькнувшее вдали платьице, и загораясь ненавистью к его обладательнице, когда оказывалось, что это не та. Наконец платьица перестали показываться, и он снова погрузился в безнадежную скорбь. Ушел в пустой класс и уединился со своим страданием. Еще платьице мелькнуло в калитке, и сердце Тома замерло. Мгновение спустя он был во дворе и бушевал, как индеец: визжал, хохотал, гонялся за мальчиками, прыгал через забор, рискуя сломать себе шею или переломать руки и ноги, кувыркался, становился на голову, – проделывал всевозможные геройские штуки, какие только мог придумать, и все время украдкой поглядывал, замечает ли его Бекки Татчер. Но она как будто вовсе не примечала его, ни разу даже не взглянула. Неужели же она его не замечает? Он перенес арену своих подвигов поближе к ней, сорвал с одного мальчика шапку и забросил ее на крышу, врезался в группу мальчиков, разметал их во все стороны и сам покатился к ногам Бекки, чуть не свалив ее. А она отвернулась, вздернув носик, и сказала, чтобы он слышал: «Хм, иные думают, что они ужасно как милы, – вечно выставляются».

Том вспыхнул. Он оправился и ускользнул со двора, уничтоженный и раздавленный.
Твен М.

источник